Католицизм - православный взгляд или католическая церковь как она есть

ИСТОРИЯ РАЗДЕЛЕНИЯ ЦЕРКВЕЙ
А. П. Лебедев

Быстрый переход:
ВЕК ДЕВЯТЫЙ Происхождение и характеристика Игнатианской и Фотианской партий
Сношения Византии и Рима с начала патриаршества Фотия до Собора 861 года
Константинопольский Собор 861 года, именуемый Перво-вторым, или Двукратным
Борьба Папы Николая I с Патриархом Фотием
Начальные годы второго патриаршества Игнатия (867-869 гг.)
Константинопольский Собор 869-870 годов, признаваемый на Западе Восьмым Вселенским Собором
Нестроения второго патриаршества Игнатия и восстановление Фотия в патриаршем достоинстве. Папы Адриан II и Иоанн VIII
Константинопольский Собор 879-880 годов, именуемый Софийским и иногда признаваемый на Востоке Восьмым Вселенским
Папа Иоанн VIII в новой и последней борьбе против Патриарха Фотия
ВЕК ДЕСЯТЫЙ Отношения Византийской и Римской Церквей при Константинопольском Патриархе-Николае Мистике (906-925 гг.)
ВЕК ОДИННАДЦАТЫЙ Окончательное разделение Церквей (1053-1054 гг.)
Содержание

Борьба Папы Николая I с Патриархом Фотием

Версия для печати

Папское посольство возвратилось из Константинополя в том же 861 году. Папа остался крайне недоволен действиями своих легатов. Вслед за возвращением папских послов в Рим, из Константинополя прибыло посольство от Фотия и Михаила Ш. Но это посольство не только не умиротворило Папу, а повергло его еще в большую досаду. Полученные от императора и Фотия письма говорили с Папой в таком роде, какого никак не могло выносить его гордое сознание своей власти и значения. Письмо императора до нас не дошло, но и по письму Фотия можно судить, как должно было подействовать на Папу византийское посольство. Письмо Фотия чрезвычайно интересно. Оно должно было показать Папе, с каким сильным соперником ему пришлось иметь дело. Все папские расчеты должны были разбиваться об эту скалу. В своем письме Фо-тий является могущественным и решительным борцом за права и независимость Константинопольской Церкви. Это были уроки, которые Папе было горько выслушивать. В этом письме Фотий прямо давал знать Папе, что он не страшен для Фотия: «Если кто-либо, — говорил Фотий, — дозволит себе необдуманное осуждение другого, то последний может не обращать на это внимания, а первый должен прийти в раскаяние»- С особенной силой Фотий устраняет здесь возражения, которые делались Папой против его посвящения из мирян. «Говорят мне: ты каноны нарушил, потому что из мирян вдруг возведен во епископы. Но что это за каноны, которые здесь нарушены? Константинопольская Церковь до сего дня не принимала подобных канонов. Только там нарушение канонов, где они действительно находятся в практике, но где они не преданы для соблюдения, там на их несоблюдении нельзя основать упрека о презрении законов». В этих словах, при своих стремлениях, Николай должен был найти для себя много прискорбного. Ими прямо говорилось, что все узаконения Пап Геласия, Льва, Целестина и пр., которые считались обязательными на Западе и в которых выражалась авторитетность папского престола, ни во что не ставятся на Востоке. Фотий открыто заявляет, что Константинопольская Церковь считает себя свободной от правил чуждого для нее происхождения. Однако же Папы только и были сильны законами, которые своим происхождением были обязаны самому папству. Историческими примерами Фотий доказывает, как мало практика Византийской Церкви знала папские требования и, в данном случае, как странны они были в приложении к этой практике. Фотий говорит: «Так как ради меня и вместе со мной должны бы подвергнуться опасности быть поруганными и святые и блаженные отцы, занимавшие до меня эту кафедру, каковы Никифор и Тарасий, возведенные из мирян в епископы, — а это были мужи, сделавшиеся ярко светящимися светильниками нашего времени и могущественными провозвестниками, утверждавшими истину как своей жизнью, так и учением, — то я считаю нужным нечто прибавить к уже сказанному. Я показываю, как эти мужи возвышены над всяким порицанием и не могут быть предметом жалоб. И если никто не осмеливается их осуждать, то вооружающийся против избрания епископов прямо из мирян очутился бы в противоречии с самим собой, так как эти мужи возвысились прямо из мирского состояния. Эти мужи — Никифор и Тарасий, светившие в земной жизни, подобно звездам, — неужели должны считаться возведенными к церковному управлению вопреки канонам и церковному благочинию? Прочь от меня подобный язык! И из уст другого я не могу слышать ничего подобного. Ибо они были строгими стражами канонов, ревностными борцами за религию, обличителями нечестия, светильниками мира в духе Писания. И если они не соблюдали канонов, которые им были неизвестны, то кто может осуждать их за то? Они сохраняли те церковные правила, которые им были преданы, а потому они и прославлены от Бога. Ибо сохранять преданное есть дело, достойное твердых характеров, а водиться стремлением к нововведениям, вследствие которого не преданное без особенной надобности возводилось бы в закон, — говорит Фотий не без явного желания указать Папе на многие нововведения в Римской Церкви, — есть дело человека, желающего таких нововведений и в заблуждении колеблющегося туда и сюда. Многие церковные правила одним преданы, а другим неизвестны. Кто принял их и, однако же, нарушает, тот достоин наказания, но кто не имеет их, почему должен подвергаться наказанию?». Эти суждения Фотия для Папы должны были казаться очень жесткими: ими говорилось, что не все, к чему захотелось бы ему принудить Константинопольскую Церковь, может иметь удачу. Фотий не только не хочет быть послушным орудием папских желаний, но даже берет на себя смелость критически оценить все, с чем Папа обращается к Константинопольской Церкви. Не этого Папа ждал от Патриарха, которого ему желалось взять в свои руки. Затем в своем письме к Папе Фотий развивает самый возвышенный взгляд на Церковь, — достойный такого великого мужа, каким был этот Константинопольский Патриарх. Защищая самобытность и самостоятельность положения Константинопольской Церкви, которая не может и не должна следовать воле и законам, приходящим в нее извне, хотя бы то было от самого Папы, Фотий раскрывает, как много в отдельных Церквях местных особенностей в церковных учреждениях, которые, появившись вследствие свободного естественного их развития, не мешают, однако, им быть истинными Церквями. Если Папа в своих требованиях хочет свести все к той норме, которая существовала в Римской Церкви, как облеченной, по папской теории, высшей юрисдикцией, то Фотий, напротив, указывая имеющие свои основания различия в Церквях, дает Папе заметить, что истинность и святость Церкви заключается далеко не в том, в чем хочет видеть ее Рим. Вот как рассуждает Фотий: «Что утверждено через определения Вселенских Соборов, то все должны сохранять. Но что какой-либо из отцов частным образом постановил, или что узаконил местный Собор, то хотя не может быть рассматриваемо как легковерие в практике соблюдающих его, но зато и не принимающие подобных законов не подвергаются никакой опасности, если их не соблюдают. Так одни бреют и стригут бороды сообразно с местными обычаями, а другим это запрещено соборными постановлениями. Так мы постимся только единый субботний день, и если бы стали поститься и в прочие субботние дни, то это было бы достойным осуждения, но другие постятся более, чем в одну субботу, и тамошнее предание считается утверждающимся на обычае, вопреки канонам, и с этой точки зрения избегают осуждения. В Риме ни один священник не может жить в законном браке, но мы научены только единобрачных возводить во священники, и если кто отказывается принимать из рук их Евхаристию, то мы таких отлучаем. Далее, у нас всякий, производящий кого-либо из диаконов во епископы, обходя степень пресвитерскую, осуждается как тяжкий грешник, но у некоторых как из пресвитеров, так и прямо из диаконов возводят во епископы. Различны притом молитвы и обряды, которые совершаются при посвящении в различные священные степени. Во многих странах монахам совершенно запрещено употребление мяса, не ради отвращения, но ради воздержанности, но в иных местах соблюдается такое воздержание только в известное время. Я слышал от людей, достойных веры, что в Александрии от имеющего быть епископом требуется обет — никогда не воздерживаться от мясных яств, что вошло здесь в обычай. У нас монахи не отказываются от своей одежды, когда принимают обязанности клирика, но у иных наоборот: если монах возводится в епископы, он отлагает свои прежние одежды и подстригает волосы на голове». Некоторые из указанных Фотием различий заимствовались им из практики самой Римской Церкви. Говоря подобным образом о различиях в некоторых церковных учреждениях, Фотий хотел дать понять Николаю, что может выйти мало доброго, если каждая Церковь притязательно будет навязывать другой свои обыкновения. И если Папа хочет сохранить истинно дружелюбные отношения к Церкви Константинопольской, он тогда только достигнет этого, когда учреждения своей Церкви не будет насильственно предписывать другой: на это ни одна Церковь не имеет права, следовательно, и сама Римская, которой Николай думал придать авторитет в ущерб чести и независимости остальных Церквей. И если Церковь Римская, находя в Константинопольской нечто отличное от нее, станет требовать от последней непременно сообразоваться с собой в своих учреждениях, то так же могла поступать и Церковь Константинопольская, находя ее отступающей в тех же отношениях от своих церковных норм. Но чего не желает Римская Церковь в отношении к себе со стороны другой Церкви, того пусть не требует и со стороны других. В этом случае Папа должен был выслушать такой урок об отношении Церквей, какого ему не приходилось выслушивать ни от кого на Западе. Новое разочарование ожидало Папу и по вопросу об иллирийских провинциях, которые Николай просил ему подчинить. Папа должен был считать это дело окончательно проигранным. В заключение своего подробного письма Фотий говорил об этом следующее: «Что касается до Иллирийских и других Церквей, возвращения которых вы требуете, то мы охотно бы это сделали, если бы оно от нас зависело, но эта задача государственная, ибо дело идет о пределах и границах».

Из письма Фотия Папа Николай не только дол-жен был узнать о том, что все его надежды не исполнились, но также и понять, какого опасного врага он встречает на пути к осуществлению своих папских идеалов. Это начало для папской системы не обещало ничего доброго на Востоке.

Понятно, как подействовало это письмо.Фотия на Николая, какое впечатление оно на него произвело. Папа отвечает на письма императора и Патриарха целым потоком угроз, укоризн и изобличений. По суждению Гергенретера, Византийская Церковь в обстоятельствах низложения Патриарха Игнатия, возведения на его место Фотия и в обстоятельствах Константинопольского Собора 861 года, так мало обратившего внимания на папские притязания по отношению к Востоку, показала миру, что она внутренне разлагалась, падала и погибала. Папа Николай I при таком положении вещей хотел явиться спасителем и восстановителем этой погибающей Церкви. Папа будто бы хотел спасти Византийскую Церковь от всяческой тирании, хотел «восстановить нарушенное право», хотел «протянуть ей спасающую руку», хотел «оказать ей помощь». Теперь посмотрим, действительно ли факты сношений Николая с Византией доказывают, что Папа именно это, а не что другое имел в виду, вмешиваясь в дела Константинопольской Церкви?

Папа никак не хотел примириться с той неудачей, которой кончились его сношения с Византией по поводу Фотия. Доселе Папа не высказывался решительно ни за Игнатия, ни за Фотия. Он был готов примириться с положением вещей, каковы бы они ни были, если только Византийская Церковь признает за Папой права высшей юрисдикции и она не поскупится подарить ему Иллирийский Экзархат. Папские надежды рушились. Оставалось еще испробовать, не приведут ли к цели обличения и угрозы. В этом духе и составлены Папой письма, написанные им в Константинополь вскоре после Собора 861 года. Папа написал отдельное письмо к Фотию и отдельное к императору Михаилу.

Войдем в анализ этих писем. Письмо Николая к Фотию от 18 марта 862 года начинается весьма широким изложением учения о главенстве Римского первосвященника. В прежних письмах Папа далеко еще не так твердо и решительно настаивал на этой идее, но это совершенно понятно, если возьмем во внимание, что, с одной стороны, Николаю теперь с особенной силой нужно было доказать непослушной Константинопольской Церкви, что он имеет право судить и рядить в этой Церкви, с другой стороны, Папе предлежала задача побудить к умеренности или даже к полному молчанию 4 А-578 Фотия, голос которого с такой силой раздавался в защиту самостоятельности Византийской Церкви против чьих бы то ни было притязаний, хотя бы это были и притязания Римского первосвященства со всякими его декреталиями. Папа открывает письмо к Фотию следующим учением о положении Палы в Церкви Христовой. «Господь и Искупитель наш Иисус Христос, благоволивший для нашего спасения родиться от Девы, дабы стать в конце времен истинным человеком, как Он был прежде веков Истинным Богом, даровал Петру, князю апостолов, власть вязать и решить на небе и на земле и право открывать двери Царства Небесного. На твердости веры этого апостола Он удостоил утвердить Свою Святую Церковь, ибо сказал ему; ты еси Петр... В силу этого обещания строилась Церковь и продолжает существовать, не подвергаясь опасности со стороны врагов. Святой Петр, князь апостолов и вратарь Царства Небесного, по праву пользовался главенством в ней (что известно всем православным мужам). А после него, викарии его (т.е. римские епископы), искренно служа Богу и охраняя ее от нападений вражеских, достойно правили Церковью и заботливо пеклись об управлении Господними овцами. К числу этих лиц Всемогущему Богу благоугодно было сопричислить н меня, недостойного. Вся Церковь верующих от этой-то Святой Римской Церкви, которая есть глава всем Церквям, требует наставления; на ней лежит забота о поддержании целости веры, она разрешает грехи тех, кто этого достоин, и через нее испрашивается благодать Искупителя Господа. Поэтому мы (папы), как скоро нам поручено все это, должны быть заботливы и с ревностью смотреть за стадом Божиим, в особенности когда жадные волки с открытой пастью нападают на него, желая растерзать его, о чем мы знаем и по слуху, и по опыту• И хотя нас разделяют от них (т.е. жадных волков) большие пространства земли и моря, так что мы не можем лично там присутствовать, тем не менее, пусть ряд писем заменит наш живой голос, чтобы и на нас не взводили вины молчания, и слушающие не могли отговориться неведением. И да утверждается истина, что Святая Римская Церковь, через св. Петра, князя апостолов, сделалась и есть глава всех Церквей, и что от нее зависит ненарушимое и непоколебимое удержание порядка и управление во-всех церковных делах, ее должны вопрошать об этом и следовать ее голосу. Поэтому все, что утверждается авторитетом Римских первосвященников, должно твердо и неприкосновенно содержаться и никакое самоволие не должно иметь здесь места». Вот урок, который, прежде всего, приходится выслушать от Папы и Фотию, и всей Константинопольской Церкви. Спрашивается: неужели это голос человека» протягивающего «спасающую руку» Византийской Церкви?

Поставив этими предварительными рассуждениями папскую власть на недосягаемую высоту, указав в ней авторитет, перед которым должна послушно замолкнуть вся Церковь, беспрекословно следуя распоряжениям, выходящим от этой власти, затем в письме Папа переходит к самому рассмотрению церковных событий в Константинополе. При таком значении папской власти, на которое выражал притязание Николай, кажется, не было бы удивительным, если бы он прямо высказал свой праведный и безапелляционный суд над виновником церковных движений в Константинополе, но Папа этого не хочет: сначала он думает опровергнуть аргументы, которыми защищал себя Фотий, когда вопрос касался посвящения его из мирян в епископа. То есть Папа желал доказать Фотию, что он всецело не прав. Фотий в данном случае ссылался на пример Нектария, избранного на Втором Вселенском Соборе прямо из мирян в епископы Константинополя. Папа находит неправым Фотия, когда тот ссылается в свою защиту на образец Нектария. Николай говорит: «Потому избран Нектарий Вторым Вселенским Собором, что в то время нельзя было найти между константинопольскими клириками никого, кто бы не был заражен тьмой злейшей ереси арианской». Не думаем, чтобы этот аргумент Папы имел какое-либо особенное значение и силу: ниоткуда не известно, чтобы поголовно вся Константинопольская Церковь была заражена арианством, да это вовсе и не верно. В особенности если возьмем во внимание многоплодную деятельность Григория Богослова, с таким успехом боровшегося в Константинополе перед Вторым Вселенским Собором с арианской ересью. Нет сомнения, что Нектарий был выбран потому, что его личные качества делали его достойным епископского сана, хотя он и был мирянином. Далее, в свою защиту Фотий ссылается на пример св. Тарасия, избранного в патриархи Константинополя тоже из мирян перед Седьмым Вселенским Собором. Папа против этого замечает, что современник события, Римский первосвященник Адриан, неодобрительно смотрел на подобное избрание и единственно потому не противился ему, что Та-расий показывал себя ревностным борцом за ико-нопочитание. Но, во-первых, какое значение могло иметь для Константинопольской Церкви одобрение и неодобрение со стороны Римского первосвященника? Что приписывал себе Папа, того не приписывала ему Церковь. Для Церкви авторитет Папы был условным. Во-еторых, Тарасий не нашел порицания своему избранию со стороны Седьмого Вселенского Собора, который, имея власть, высшую власти всякого отдельного патриарха, тем самым не возбранил на будущее время, смотря по потребности Церкви, избирать епископа из мирян. Что касается до ссылки в свою пользу со стороны Фотия на примеры в Западной Церкви — именно на пример св. Амвросия, то Папа, ослабляя силу Фотиева аргумента, замечает, что Амвросий выбран по чудесному случаю, и, следовательно, Фо-тий не может указывать на этот случай как на оправдание своего избрания. На это вот что нужно сказать: Гергенретер смотрит на Папу Николая, которому случилось быть современником Фотия, как на особенное благодеяние Божие, так как Николаю, по суждению Гергенретера, выпал жребий сокрушить гордыню Византийской Церкви. Поэтому, кажется, не будет особенной притязательностью со стороны Восточной Церкви смотреть на Фотия как на особенное орудие промысла, дарованное, при таких исключительных и особенных условиях, для сохранения этой Церкви на будущее время от папских притязаний. Ведь неизвестно, что бы стало с Византийской Церковью, если бы на место Игнатия был избран не муж величайших ума и энергии — Фотий, а лицо слабое, бесхарактерное... Разобрав аргументы, которыми Фотий себя защищал, Николай делает следующий вывод: «Ты же не только из мирского состояния вдруг ринулся к кормилу Константинопольской Церкви, вопреки разуму св. отцов, но даже захватил в Константинопольской Церкви престол Игнатия еще при жизни этого мужа, и сделался как бы «прелюбодеем» (moechus). Итак, имея власть в своих руках, мы меньше всего расположены дать свое согласие на твое поставление, как дело законное». Особенно возмущало Папу в аргументах Фотия то, что он пренебрежительно относился к папским декреталиям, так как Фотий, не стесняясь, говорил Папе в письме, что Константинопольская Церковь вовсе и не знакома с подобными церковными законами, за которые Николай выдавал папские декреталии. Николай с нескрываемой досадой писал Фотию: «Ты говоришь: ни Собора Сардикий-ского, ни декреталий святых первосвященников вы не имеете и не принимаете — этому мы не верим. В особенности это нужно сказать о Соборе Сардикийском, который происходил в ваших странах и который приняла вся Константинопольская Церковь или что должна была непременно сделать. Почему вы не имеете и не сохраняете декреталий, которые изданы первосвященниками первой кафедры — Церкви Римской, авторитетом и санкцией которой утверждаются все Соборы и даже Вселенские (sancta concilia), получая от него свою твердость? Уж не потому ли, как ты говоришь, они не соблюдаются в Церкви Константинопольской, что говорят вопреки твоему избранию, не потому ли, что не допускают избрания из мирян в епископа? Если, в самом деле, вы не имеете у себя подобных декреталий, то это свидетельствует о вашем нерадении и беспечности. Если же имеете и, однако же, их не соблюдаете, то вы заслуживаете порицания и поношения за дерзость». Вот в каком роде проявлялось негодование Папы Николая за несоблюдение Константинопольской Церковью — чего же? — папских декреталий! Папа возмущен тем, что правила Сардикийского Собора не соблюдаются в Восточной Церкви. Но этот упрек Папа не мог делать одному Фотию, он должен был сделать его и Седьмому Вселенскому Собору, на котором председателем был Тарасий, выбранный в епископы из мирян: не должен ли был этот факт показывать Николаю, что, если Восточная Церковь и принимала Сардикийский Собор, то не безусловно? Но нужно помнить, что на Западе правила Сардикийского Собора выдавались за правила Никейского Собора, т.е. Первого Вселенского: это-то, собственно, и побуждало Папу особенно навязчиво указывать на значение для Церкви Сардикийского Собора.

Еще страннее упрек Николая, обращенный к Константинопольской Церкви, в несоблюдении папских декреталий. Допустим, что здесь разумеются ие лжеисидоровы декреталии, на чем настаивает Неандер, и что так не нравится Гергенретеру, все-таки уважение к папским декреталиям могло основываться только на идее о папском главенстве в Церкви, а как скоро подобная идея не разделялась, как это и было в Восточной Церкви, то подобное навязывание декреталий нужно было считать непростительной притязательностью. Это хорошо понимал Фотий! На этом-то и основывалось его замечание в письме к Папе, что Константинопольская Церковь не имеет и не соблюдает папских декреталий.

В заключение своего письма к Фотию Папа Николай, наконец, выражает свой суд относительно событий в Константинополе. Фотий не признается в достоинстве Патриарха, а Игнатий восстанавливается в своем достоинстве — вот что определяет Папа. Николай писал: «Святая Римская Церковь признает Игнатия остающимся в прежнем его достоинстве, так как за ним не открыто никакой вины, тебя же (Фотия), возведенного на престол вопреки благоразумию и в противность отеческим преданиям, та же Церковь не считает возведенным в патриаршее достоинство». Если сравним это папское решение по делу Фотия и Игнатия с решением Папы по тому же делу до Собора 861 года, то мы легко найдем, что Папа в данном случае заговорил с Фотием Другим языком. Прежде Папа не становился прямо ни на ту, ни на другую сторону—не стоял ни за Игнатия, ни за Фотия. Теперь же, когда сношения с Фотием показали, что от него мало можно было ждать добра для папского величия, — Николай, не обинуясь, порывает связи с Фотием. Он прямо и безусловно объявляет, что Фо-тий не есть и не может быть Патриархом Константинополя. Как будто бы Пала не мог отнестись к Фотию подобным образом и ранее, когда он хорошо знал о посвящении Фотия из мирян, что, однако же, не мешало Папе подавать Фотию некоторые надежды (видно, дело не в канонах!). Впрочем, Папа, кажется, чувствует, что он слишком далеко зашел в своих прещениях, а потому, желая несколько смягчить тон своего пясьма, пишет Фотию: «Не подумайте, чтобы мы имели к вам какую-нибудь ненависть, или действовали по пристрастию, или гневались на ваше посвящение без основания: нами руководит ревность к преданию отцов. Мы хотим, чтобы Церковь Константинопольская по давнему обычаю, ради своей твердости и непоколебимости, прибегала к Римской Церкви и таким образом сохранялась невредимой, без порока, без преткновений, без нарушений правил». Но, конечно, и сам Папа не верил в искренность своих слов, а еще менее мог верить в искренность их Фо-тий, который хорошо понимал, на чем, собственно, основывалась такая ревность Николая о Константинопольской Церкви.

Перейдем к рассмотрению другого документа, относящегося к этому же времени в истории раздоров Церкви Римской и Византийской. Мы разумеем письмо Папы Николая к императору Михаилу от 19 марта того же 862 года. Нет надобности разбирать это письмо в подробности. По большей части оно повторяет те же мысли, которые изложены в рассмотренном письме Папы к Фотию. Отметим в нем лишь некоторые более решительные суждения, которые произносит Папа относительно Фотия. Так, Папа проводит некоторую параллель между Игнатием и Фотием и, восхваляя первого* не находит довольно слов для порицания второго. «О славнейшем муже Игнатии, —- пишет Папа, — мы знаем, что он и знаменит родом, и с ранних лет проходил должности церковные, неся монашескую жизнь, и сделался епископом с согласия всего клира. А о Фотии же, напротив, нам известно, что он не проходил никаких церковных должностей, но вдруг из мирского состояния возведен в сан епископа. Поэтому, — решает Николай, — мы положили в своем мнении и настаиваем не признавать Патриарха Игнатия осужденным за что-либо, а Фотия мы ни в каком случае не приемлем. Мы не можем равнодушно переносить того, что Игнатия, ни в чем не повинного, низлагаете, осуждаете и изгоняете, а Фотия из мирского состояния безрассудно возводите на его место в епископы. В особенности потому мы не можем сносить всего этого, что мы повелели дело их обоих — Игнатия и Фотия — исследовать и нам о них донести, не определяя ничего. Поэтому, — замечает Николай, — мы ни в каком случае не даем своего согласия ни на низложение Игнатия, ни на епископское достоинство Фотия, пока истина, всячески затемняемая ложью, не возблестит для моих очей». Требуя осуждения Фотия и возведения Игнатия на Константинопольскую кафедру, Папа Николай, однако, глубоко сознает, в какое ложное положение в данном случае поставили его собственные легаты, согласившиеся в Константинополе признать status quo церковных дел. «Вы находите, — пишет Папа, — что легаты наши, после осуждения Патриарха Игнатия, сочли долгом осудить и отринуть и самое посвящение его в Патриархи, но мы никак не потерпим этого; мы ни в каком случае не осудим Игнатия и признаём Фотия за прелюбодея». Другими словами, Папа ожидал не такого исхода от посольства своих легатов в Константинополь по делу Фотия с Игнатием, а потому и слышать не хотел о том, с чем согласились, вопреки интересам и видам Николая, легаты в Константинополе. Чего же теперь хотел бы Папа? Он хотел бы, чтобы и в этом деле, и при других случаях Константинопольская Церковь не отказалась бы следовать папским велениям: вот чего хотел папа. Об этом далее он и говорит в письме к императору. «Светлейший Август! Увещеваем, убеждаем и своей апостольской властью возвещаем вам — воспротивьтесь тем, кто по своему самоволию восстал против предстоятеля Константинопольской Церкви. Этого низлагают, а другого поставляют на его место, и все это делают без нашего ведения. Ведь, увы, часто отсюда-то и происходят неустройства в ваших Восточных Церквях». И на будущее время, убеждает Папа, «главным образом старайтесь о том, чтобы, если случится что-либо такое, из чего могла бы возникнуть схизма, поспешить за советом к нашей Церкви и вести дело сообразно с этим советом». То есть Папа Николай требовал ни больше ни меньше как того, чтобы Фотий был низвергнут, пробыв уже несколько лет Патриархом, а Игнатий был снова восстановлен в своем достоинстве, пробыв тоже несколько лет в изгнании, и это учинить без всякой основательной причины, единственно потому, что так угодно Папе. Можно себе вообразить, какой соблазн, какое нестроение возникли бы в Церкви, если бы это действительно случилось. Еще меньше мог ожидать Папа, что Константинопольская Церковь согласится обращаться за советом в нужных церковных вопросах к Римской Церкви, когда такое обращение всегда могло грозить опасностью самостоятельности Церкви. Ибо Папы могли давать советы не в качестве друзей, а лишь в качестве владык. Понятно, что Папа от Византии ничего из желанного не дождался и потому счел своим долгом изменить свою политику в отношении к Константинополю.

Патриарх Фотий и император Михаил не сочли долгом отвечать на папские послания 862 года. Очень может быть, на этом дело бы и кончилось. То есть церковные дела в Византии приняли бы свое правильное, ненарушенное течение, и Папа бы успокоился, не находя возможным провести идею своей власти на Восток, как, по-видимому, выдавался к тому случай вследствие восшествия Фотия на патриарший престол. Но обстоятельства, однако же, не позволили ходу дел на этом остановиться. Вскоре Папа снова завязывает сношения с Византией в том самом, что угрожало Фотию и духовенству, составлявшему его партию. Главным поводом к этому было обращение к папской помощи со стороны некоторых духовных лиц, привержв! ных к Игнатию, и со стороны самого Игнатия. В главе этих лиц был архимандрит Феогност; он о лица Игнатия подал Папе Николаю апелляцию требуя папского суда относительно константино польских происшествий. Эта апелляция была на писана в весьма выгодном для папских притяза ний тоне. Для нас с нашими целями не особенно важен вопрос: была ли эта апелляция подлиннс апелляцией самого Игнатия или она, помимо егс прямой воли, составлена Феогностом, ходатаем по делу Игнатия в Риме (мы, впрочем, более склоняемся в пользу первого мнения, потому что ни откуда не видно, чтобы Игнатий порицал Феогноста за эту апелляцию и отказывался от нее, как ему не принадлежащей). Важно то, что эта апелляция снова дает повод к прервавшимся сношениям Рима с Константинополем. И с этим раздор Рима с Византией достигает новой фазы развития. Николай, всецело и безусловно становясь на сторону Игнатия, всячески, всеми анафемами, громит супротивного Фотия. Наслушавшись небылиц и сказок от Феогноста и других игнатиан, прибывших в Рим, о нечестии и злоупотреблениях Фотия и его партии, Папа считает обязанностью своей апостольской власти на Римском Соборе 863 года произнести решительное осуждение на Фотия, причем, как необходимое следствие, требовалось восстановление Игнатия в его патриаршем достоинстве и правах. Соборный акт Папа Николай переслал в Константинополь на имя императора Михаила.

В первом определении этого Собора с подробностью излагаются мнимые преступления Фотия, за которые, наконец, и произносится на него осуждение. Определение гласило: «Фотий принадлежит к схизматикам. Он, посвященный из светского звания, отнял престол у Патриарха Игнатия, похитил невесту Христову (Церковь Константинопольскую) у жениха ее Христа. Он пришел к стаду Господню не через дверь, которая есть Христос, но вторгся по подобию вора и разбойника, и как насильственный и неистовый прелюбодей напал на нее. Он ежедневно и не стесняясь входил в общение с осужденными и анафематствованными и, вопреки своему обещанию ничего худого не предпринимать против Патриарха Игнатия, собрал Собор (861 г.), на котором вместе с другими лицами осужденными, анафематствованными и без определенных кафедр, как равно и с теми, от кого неправильно был посвящен и кого сам безрассудно возвел в духовные должности, осмелился произнести отлучение на со-епископа нашего Игнатия и наложить на него анафему. Всеми способами он постарался отвратить наших легатов от исполнения возложенных на них обязанностей, так что они не только ничего не сделали из того, что им было повелено, но даже явились нарушителями всего, что им было приказано. Доселе он не перестает поражать гонениями Святую Церковь, неслыханными наказаниями и пытками мучает Игнатия и всех стоящих за истину и веру готов подвергать смерти». За все это Папа налагает наказание на Фотия, приговор о котором он формулирует в следующих вычурных выражениях: «За все, совершенное Фотием, вопреки евангельским, апостольским, пророческим и канони-1 ческим постановлениям, во имя Всемогущего Бога, святых князей апостолов Петра и Павла, всех святых, и во имя авторитета шести Вселенских Соборов, по суду Святого Духа, являемого в нас, Фотий лишается всякого священнического достоинства и отчуждается от всяких действий клирика. Если же и после того, как он узнает об этом решении нашем, произнесенном, как мы думаем, по Божественному внушению, он, однако же, осмелится продолжать предстоятельствовать в Церкви Константинопольской или воспрепятствует со-епископу нашему Игнатию править Церковью без всякого вмешательства, или если осмелится священнодействовать, как это было прежде, в таком случае, связанный узами анафемы вместе со своими сообщниками и покровителями, по неизменному суду Божию, через наше посредство, лишается общения Тела и Крови Господней, за исключением 1 КО смертного случая».

В таком роде произносит свой суд Папа Николай над Фотием. Ни тон кроткий и снисходительный, ни тон угрожающий, с которым обращался доселе Папа к Фотию, не приводили к цели: Фотий не думал покупать благорасположенности Папы ценой самостоятельности Византийской Церкви. Поэтому Папа решился действовать на непокорного, не признающего его авторитета Фотия столь сильным средством, как анафема. Едва ли нужно говорить о том, что все основания, в силу которых Папа Николай произносит свой грозный суд над Фотием, были не более как выдумками самого Папы, руководимого такими защитниками Игнатия, как Феогност, бежавший в Рим с апелляцией в пользу Игнатия. К каким схизматикам принадлежал Фотий — этого определить не мог и сам Папа, хотя, конечно, старательно собирал всякие дурные слухи о ненавистном ему лице. Каким образом Фотию могло быть поставлено в вину его патриаршество при жизни Игнатия, когда не раз и единодушно, за исключением весьма немногих Игяатиевых приверженцев, он признан был законным Патриархом Константинопольской Церкви, о чем мы уже говорили выше? Каким образом можно обвинять Фотия за то, что он произнес отлучение на Игнатия, когда известно, что игнатиане сами прежде этого произнесли анафему на Фотия, и Фотий вынужден был, при таких условиях, лишь заплатить долг. И уже, конечно, никак нельзя поставить в вину Фотию страданий Игнатия, за которые в ответе деспотичное правительство того времени, не останавливавшееся ни пред какими средствами своего мщения, — страданий, которые глубоко возмущали душу Фотия и для устранения которых он употреблял в свое время все зависящие от него меры.

Сообразно тому, как все папские немилости сыпались на главу Фотия, все папские милости обращаются к Игнатию.

Конечно, и Фотий мог бы ожидать себе благосклонности от Папы, если бы более или менее поступился чем-нибудь из своих патриарших прав в пользу Рима, — но Фотий был и оставался непреклонным!

Вот что положил тот же папский Собор: «Относительно Святейшего брата нашего и соепис-копа Игнатия, Патриарха Церкви Константинопольской, который императорским насилием лишен принадлежащего ему престола, который потом от Фотия, прелюбодея, супротивника и похитителя кафедры Константинопольской, анафематствован и который, наконец, от наших легатов и вопреки нашим предписаниям лишен своих святительских украшений — относительно его, Игнатия, во имя вышнего суда Господа нашего Иисуса Христа мы объявляем, утверждаем и постановляем, что он как бы никогда и не был низложен, или анафемат-ствован, или императорской волей без всякого канонического суда изгоняем из Церкви, — он не мог быть связан никакою анафемой от тех, кто сами были связаны, и не мог быть лишен своего достоинства теми, кто не имел никакого права судить и кто не был уполномочен на это апостольской кафедрой (т.е. римской). Поэтому, разрешая его, Игнатия, от всяких связей и анафемы властью, данной нам в св. Петре, и в силу святых канонов, и в силу декреталий восстанавливаем, утверждаем его в прежней его чести, в прежнем достоинстве и на прежней кафедре, в прежней патриаршей степени и в прежних первосвященнических украшениях. Итак, кто, после того как станет известно это определение, не будет признавать его в первосвящен-ническом достоинстве, и не во всем будет послушен этому определению, или отделится от общения с ним, или осмелится произнести против него какой-либо суд без согласия на то апостольской кафедры — таковой, если он будет клирик, лишается своей должности пред Богом и людьми и будет подлежать, как предавший своего учителя, вместе с Иудой-предателем вечному мучению, и если он не отступится от своих худых намерений, то пребудет связан анафемой. Если же какой мирянин воспротивится этому нашему постановлению и будет препятствовать Игнатию снова принять свою кафедру и свое достоинство, или, по вступлении его, снова вздумает нападать на него и изгнать его или делать какое-либо оскорбление его лицу и чести, таковой лишается всякого пастырского благословения и заслуживает проклятия Ханаана, сына Хамова, который, видя срамоту отца своего, посмеялся над ним; и подвергнется с отцеубийцами по суду Божию вечному наказанию, и будет связан узами анафемы, пока не покается и не образумится». Итак, по этому решению Римского Собора или собственно Папы Николая все, что совершилось в Константинопольской Церкви в последние 5-6 лет, все, что здесь сделано почти единогласно всей Церковью, — все во мгновение должно разрушиться по нежеланию Папы видеть константинопольские порядки! Что бы сказал сам Папа, если бы какая-нибудь другая Церковь, зсоть та же Константинопольская, обратилась с каким-нибудь подобным же решением к Римской Церкви? Не счел ли бы он подобное вмешательство за желание произвести церковное возмущение, церковную революцию, за самое крайнее оскорбление прав своей Церкви?

Впрочем, Пала не удовлетворился тем, что присудил Фотию снять с себя патриаршее достоинство, а Игнатию снова воспринять на себя обязанности архипастыря в Константинополе, не обращая внимания на то, как отнеслось бы к этому духовенство, как приняла бы паства (Николай полагает, что все Церкви существуют как бы для того, чтобы исполнять единственно волю пап!), он требует, чтобы и приверженцы Фотия между клириками разделяли жребий осужденного. Относительно епископов, священников и клириков, поставленных Фотием, Папа положил: «Тех, кого Фотий, неофит и похититель Константинопольской кафедры, посвятил в какую-либо церковную должность, как скоро известно о таковых, что они сочувствуют злоупотреблениям их руководителя и что они имеют общение с ним, — тех мы лишаем всякой церковной должности и во имя апостольской и канонической власти отлучаем». Напрасно Папа ограничился отлучением только тех клириков, которые были посвящены Фотием: строго стоя на канонической почве, он должен был низвергнуть и всех других духовных лиц, которые хотя и не были посвящены Фотием, но входили с ним в общение, невзирая на то, что он был незаконным Патриархом, с точки зрения Папы. Тогда вся Константинопольская Церковь по воле Папы подверглась бы интердикту, но ведь Папа действует не во имя канонов, а во имя мести Фотию* Что касается до духовных лиц Игнатиевой партии, то Папа Николай, если они лишены своих должностей, — восстанавливает их в их достоинстве, хотя бы они были виновны и еще в чем-нибудь, помимо противления патриаршей власти Фотия. Папское решение гласило: «Относительно епископов или клириков какой-либо церковной степени, изгнанных в ссылку по несправедливом низвержении брата нашего Игнатия или лишенных своей должности и степени по ненависти, — мы постанавливаем: пусть по возвращении из ссылки они займут свои кафедры или вступят в отправление своих должностей. И всякий, кто дерзнет воспротивиться этому нашему решению, воспрепятствует таковым воспринять кафедру или должность, пока не укротится, будет подлежать анафеме. Если кто из этих епископов или клириков обвиняется кем-либо в каких-либо преступлениях, мы определяем, однако же, чтобы они восприняли свои кафедры и должности, и никто да не осмеливается судить таковых, помимо епископа кафедры Римской. Так повелевают каноны».

Замечательную черту в этих папских требованиях составляет то, что, произнося относительно Фотия и его приверженцев суд решительный и без-^еГяционный, Папа в то же время определяет, "обы в случае каких-либо обвинении на Игнатия или его приверженцев дело непременно переносилось на рассмотрение Папы. То есть, считая свои определения относительно Фотия не подлежащими какому-либо изменению, он не дозволяет Константинопольской Церкви судить оправданных Папой, хотя бы они и обвинялись в чем-либо, и тем желает поставить эту Церковь в зависимое положение от Римской кафедры. Покровительствуемая им партия, если бы ей удалось восторжествовать, должна была бы по этому требованию Папы стать к нему в подчиненное положение, а с этим и сама Константинопольская Церковь становилась бы в подобные отношения к Риму. Папа точно метил в цель.

Рассматривая приведенные нами распоряжения Папы относительно Константинопольской Церкви по делу Фотия, понимаешь, можно ли назвать такое вмешательство Папы в дела Константинопольской Церкви «подаванием спасающей руки», как называет это вмешательство Гергенретер? Если бы по папскому требованию действительно случилось все то, чего он хотел, то не умиротворение Константинопольской Церкви, а раскол был бы результатом папских домогательств.

Историк, к своему утешению, может созерцать, что папские меры против Фотия не производили никакого впечатления на Константинопольскую Церковь: она осталась равнодушной к римским громам.

Понятно, что грозные папские суды относительно Константинопольской Церкви, изложенные в письме Николая к императору, хотя и не имели каких-нибудь важных последствий, не могли быть приятными и для византийского двора, и для Патриарха Фотия. Пала слишком много позволял себе в отношении к положению Константинопольской Церкви. Нужно было определеннее и яснее высказаться, как именно Константинопольская Церковь смотрит на Папу и папство, в их отношении к самостоятельным Церквам, какой, например, была Церковь Константинопольская. Нужно было положить предел гордым притязаниям Рима. С этой-то целью в 865 году из Константинополя Папе было отправлено письмо от имени императора Михаила. Письмо это, впрочем, до нас не дошло. Но о его содержании мы можем иметь некоторые сведения из ответного письма Папы на имя императора. Сам тон этого папского письма — бранный и не в меру заносчивый — дает понять, что письмо императора задело Паду за живое, оскорбило его самолюбие.

Папа, как мы сказали выше, решился анафе-матствовать Фотия и всех его приверженцев, грозил анафемой самому императору за его желание видеть и удерживать Фотия на патриаршем престоле. После этого не удивительно, что письмо императора не было настолько спокойно и любезно, насколько это хотелось бы видеть в сношениях двух Церквей.

Остановимся на тех замечательных заявлениях, которые были сделаны в письме императора по отношению к Папе и о которых мы можем судить по ответу со стороны Папы Николая. Эти заявления замечательны и сами по себе, как выражение отрицания тех прав, на которые претендовал Папа, а равно и по тому горделивому и высокомерному тону, с которым Николай на них отвечает. Император, например, давал папам понять, что если Константинопольская Церковь недавно вошла в сношения с Римской Церковью по важному вопросу, то это не было какой-либо необходимостью и обязанностью со стороны первой по отношению ко второй, но что это дело внимания, которое должен ценить Папа. «Уже со времени Шестого Вселенского Собора, — говорит император, — никто из пап не заслуживал такой чести, которую Константинопольская Церковь оказала Николаю». Отсюда само собой следовало, что Византийская Церковь не считает себя обязанной давать отчет в своих делах пред папским трибуналом и что напрасно Папа смотрит на Римскую Церковь как на опекуншу и руководительницу Церкви Константинопольской. Последняя может жить и без руководства, с которым так навязывается Папа. Конечно, такое мнение было не по душе Папе Николаю, и он старается представить независимое положение Константинопольской Церкви как черту, ей не свойственную. Это значило, по суждению Папы, то, что Константинопольская Церковь не понимала и не понимает своих истинных интересов, что папы и не всегда ведь удостаивали своего благосклонного внимания эту Церковь. «Вы говорите, как будто в укоризну нам, что ваши предшественники не обращались к кафедре апостольской. В сущности же, это служит к стыду их: это значит, что, как ни много в это время страдала Церковь от разных ересей, однако же она не искала истинного врачевства от нас (в Церкви Римской). И врачевство, с которым мы добровольно обращались к вам, вы, в отчаянии или по нераскаянности сердца, не принимали». С другой стороны, по мнению Папы, в рассматриваемое время, собственно, и не с кем из императоров папам было входить в сношения. Не было императоров, достойных папского благоволения. «Со времени Шестого Вселенского Собора, — говорит Папа, — византийские императоры большей частью были еретиками и только редко - православными. Ее ли они были еретиками, то не удивительно, если они не решались входить с нами в сношения. Они не осмеливались, благодаря Богу, считать нас со-общниками. Правда, были между ними часто и такие, которые пытались было завязать с нами сно-шения* но они с посрамлением были отвергнуты: нашей твердостью мы сражали их, чего, однако ж, не делала Константинопольская Церковь». Впрочем* к своему утешению, Папа мог сослаться на то, что иногда Константинопольская Церковь и в это время вступала в сношения с Римской Церковью, как это было, например, при императрице Ирине. Таким образом, указание императора на то, что Константинопольская Церковь никогда не считала себя обязанной слушаться голоса Пап, но что обращалась к этим последним только тогда, когда находила это для себя нужным, — Папа ставит в упрек и посрамление для Константинопольской Церкви. Так далеко зашли папы в своих самолюбивых и честолюбивых притязаниях!

В частности, рассматривая сношения Константинопольской Церкви с Римской, которые подали такой повод к папскому вторжению в дела этой Церкви, император, по словам Папы, давал заметить в письме последнему, что Византийская Церковь в этом случае не имела желания изменять суждение, произнесенное по делу Игнатия уже ей самой, и что, следовательно, напрасно Папа в таком именно смысле истолковывает завязавшиеся по этому поводу сношения Византии с Римом. То есть император давал заметить Папе, что Константинопольская Церковь в сознании своей самостоятельности смотрит на себя иначе, чем желалось бы Папе. Император — по словам Папы — ему писал: «Если мы и отправляли к вам посольство, то вовсе не потому, чтобы хотели подвергнуть Игнатия вторичному суду*: Константинопольская Церковь уже сама окончательно порешила это дело. Но Папа отнюдь не хотел согласиться с этим. Ему сама мысль подобного рода казалась чудовищной и дерзкой. Разве может быть законным суд над Патриархом Константинопольским, если не выслушано мнение Папы Римского?.. Вот ответ, который дает на это замечание императора Папа Николай. «Известно, — говорит Папа, — что никому другому, а именно нам принадлежит особенное право простирать жезл наказания на предстоятелей Константинопольской Церкви. Никогда, — продолжает он, — такого между ними не бывало, кто бы без согласия Римской Церкви был лишен кафедры и кто бы до сегодняшнего дня считался между низложенными. Упомянем немногих: разве не с папского совета и не папскими декретами низложены Максим, Несторий, Акакий, Анфим, Сергий, Пирр, Павел, Петр (Папа не хотел понять, что отчасти эти случаи были слишком исключительны, отчасти большинство этих лиц было лишено кафедр еще до заявления папского согласия на их низвержение)? Почему же это, — спрашивает Папа — только при одном случае, когда дело идет об Игнатии, вы старались презреть и предать забвению память Петра (т.е. игнорировать суд папский)? Уж не потому ли, что все хотели сделать по своему желанию, почему и составили Собор, равный по жестокости Второму Бфесскому («разбойничьему», 449 год), на котором Патриарх Александрийский (Диоскор) со своими злоумышленниками злодействовал против Патриарха Флавиана? Да и как, — рассуждает Папа, — возможно, чтобы суд над Игнатием совершился без воли Папы, когда каждый Собор заимствует свою силу и авторизацию только от папского утверждения? Не говорите, — замечает Папа, — что вы не имели нужды в суждении Римской Церкви (по делу Игнатия), когда только эта Церковь своим авторитетом утверждает собранные Соборы, своей властью охраняет их. Отсюда-то и происходит, что некоторые из них, как скоро не имели папского согласия на свои решения, теряли всякую силу»™. Так высоко смотрел Папа на свои права относительно Константинопольской Церкви, и однако же Константинопольская Церковь ничуть не разделяла его воззрений на авторитет Римской Церкви. Разбор императорского письма составляет первую вступительную часть весьма обширного по своему объему письма Папы Николая. В дальнейшем своем течении письмо это касается двух важных для нас сторон. Во-первых, оно стремится обосновать папскую притязательность по отношению к Константинополю и для этого всячески старается, с одной стороны, возвысить панскую кафедру и папский авторитет, с другой — унизить и, так сказать, втоптать в грязь значение Константинопольской Церкви. Во-вторых, оно теперь уже совершенно определенно высказывает, в чем состоят требования Папы Николая по отношению к Константинопольской Церкви при настоящем положении ее дел.

Посмотрим, как совершает это Папа Николай в своем письме.

Если Папа имеет право вторгаться во внутренние дела Константинопольской Церкви — и притом с несомненным авторитетом, то, само собой, это нужно было доказать. Именно это и делает Папа, когда в высоких чертах описывает значение и авторитет Римской кафедры в среде всего христианского мира. Гергенретер не находит слов, чтобы достойно восхвалить Папу Николая за умение с силой доказать значение Римской кафедры, что последний делает в рассматриваемом письме. Гергенретер, под влиянием папских доказательств по данному вопросу, говорит: «Никогда церковные догматы не раскрываются поразительнее и не разъясняются с большей убедительностью, как именно тогда, когда они делаются предметом нападок со стороны противоположных доктрин. И римское первенство никогда не выступает в большем блеске, как именно тогда, когда оно испытывает про-должительнейшую борьбу. То, что Николай говорит здесь (в письме) о привилегиях Римской Церкви, на которые нападали византийцы, составляет прекраснейшее и возвышеннейшее из того, что когда-либо было писано по этому предмету. Со всей решительностью непоколебимого убеждения, со всем мужеством наследника Петрова, не любящего ничуть льстить перед земными владыками и сознающего свои права, стремится он положить должные границы нападкам византийцев». Теперь посмотрим, как Папа выполняет эту задачу, за которую так восхваляет Николая Гергенретер. «Ваше письмо, — говорит Папа императору, — исполнено кощунства и источает яд против привилегий Римской кафедры. Но мы просим Всемогущего Бога — да откроет вам сию тайну (mysterium), а именно: каковы и в чем состоят привилегии Римской Церкви, где они имеют свое начало и кто виновник ее высшего авторитета». Затем Папа поведал императору эту тайну, которая, однако же, ни для кого не была тайной. «Привилегии Римской Церкви, — говорит Папа, — по слову Господа утверждены во св. Петре, в самой Церкви с древних времен имели силу и сохранялись, прославлялись Вселенскими Соборами, постоянно уважались всем христианским миром и никаким образом не могут быть ни умалены, ни разрушены, ни изменены, ибо чему положил основание Бог, того не может нарушить человеческая инициатива. И тот грешит, кто осмеливается противиться Божественному закону* Привилегии эти, говорим, вечны. От Бога они вкоренены и насаждены. Могут их касаться, но не могут их сдвинуть; они могут быть оскорбляемы, но не могут быть сокрушены. Они уже существовали прежде вашего царствования (Михаила III), они продолжают существовать и теперь несокрушимо, они будут существовать и после вас. И пока возвещается имя христианское, они не перестанут существовать. Эти привилегии дарованы св. Римской Церкви от Самого Христа, и не даны какими-нибудь Соборами, Соборы же только прославляли их и выражали уважение к ним». Хотя Гергенретер и говорит, что Папа Николай 5 настолько серьезно доказывает авторитет Римской ™, насколько этого не делает никто другой. Едва ли можно сказать, что Пана в своих доказа-.ельствахидет дальше общих фраз Правда, Николай далее уверяет, что Никейский Собор вполне разделял мнение о главенстве Паны в Церкви. Но, однако же, на чем держится это уверение? -На словах Папы Бонифация об этом Соборе, как будто бы Бонифаций сам был на нем и слышал отзывы отцов относительно власти Римского первосвященника в Церкви! Бонифаций (Римский епископ V века), по словам Николая, писал: «От Церкви Римской истекал источник веры на все Церкви. Правила Никейского Собора не что другое, а именно это и свидетельствуют. Собор Никейский ничего (sic!) не осмелился постановить (нового) относительно этой Церкви, потому что не видел ничего, что бы можно было прибавить к тому, что она уже имела. Ибо все предано ей речью Господа (Петру)». «А если так, — прибавляет Николай, -^v то, очевидно, не было ничего, что могло бы быть еще предоставлено Церкви Римской». Другими словами, Никейский Собор ничего не постановил относительно примата Римской Церкви, ergo ей предоставлены были высшие права в христианской Церкви. Папская логика поистине достойна изумления!

В той мере, в какой Папа Николай ради своих целей старается во всех отношениях возвысить значение Римской Церкви, в той же мере он ради тех же целей старается унизить значение Константинопольской Церкви. Как будто бы возвышение Константинопольской Церкви не произошло уже на Вселенских Соборах (II и IV), и как будто бы эта Церковь еще ждала себе возвышения от папской воли. Чем же теперь Папа старается унизить Константинопольскую Церковь? «В Церкви Римской по божественной воле поставлены, — говорит Папа, — два великих светила небесных, — разумеются апостолы Петр и Павел, — здесь они проповедовали, здесь они приняли и мученическую смерть и своей алой кровью освятили Церковь Римскую». Ничего подобного не видим в Церкви Константинопольской. Она отняла, по словам Папы, от других Церквей их покровителей (разумеются мощи, перенесенные в Константинополь, апостолов Андрея, Луки и Павлова ученика Тимофея) и этими награбленными сокровищами обогатила себя. Чтобы понять смысл папского обличения, нужно взять во внимание то обстоятельство, что Римская Церковь основывала свое значение на своем апостольском происхождении и утверждала, что только на этом основании должен зиждиться авторитет Церквей, а так как Константинопольская Церковь Рим, в «^ " *£?. своей подозрительно значения, в то же Ρ некоторых нести »^n^2S как бы подделать то, :^нТс^Г;еГнебЫло.НонапРасноРим надковывал подобным образом факты, когда II "^Вселенскими Соборами в основание возвышения церковных кафедр полагается совершенно другой мотив, а именно - гражданская значимость городов. Конечно, Папа этого не признавал, но зато признавали Вселенские Соборы. Для Востока Вселенские Соборы всегда значили больше, чем папские измышления.

Раскрыв будто бы особенно высокое значение Церкви Римской и унизив авторитет Константинопольской, Папа уже ясно говорит, чего он требует и ищет со стороны этой последней. «В силу божественных обетовании, мы, далеко не равные с верховными апостолами по заслугам, однако же, суть князья (principes) всей земли, т.е. всей Церкви». И потому Папа считает себя вправе вникнуть в дела Константинопольской Церкви и рассудить Игнатия с Фотием. А для этого лучшим средством находит прибытие того и другого в Рим. «Ничего более кроткого и более спасительного мы не придумали относительно Игнатия и Фотия, — говорит Папа, — как то, чтобы оба они прибыли в Рим для переисследования их дела. Этого мы весьма желаем и увещеваем вас к тому же. На такое переисследование мы решаемся, — говорит Папа, — единственно по снисхождению, но никто не может принудить к тому нас своей волей. Но, — замечает Папа, — это уже будет суд решительный и последний; после него уже нельзя будет надеяться на какой-либо другой суд; да и от кого ожидать его? — рассуждает он. Суд низших переносится на суд с высшим авторитетом, будет ли нужно утвердить его или кассировать. Но суд апостольской кафедры, выше авторитета которой нет ничего, никем не может быть отменен, на суд ее никто не может произносить приговора. Если каноны позволяют апеллировать к ней со всего мира, то относительно нее ни к кому не позволено апеллировать».

«Не говорите после этого, — внушает Папа, — что будто вопреки закону мы требуем Игнатия и Фотия в Рим». И если бы кто из них вздумал не явиться перед лицом Папы, то таковой этим обнаружил бы, что его совесть нечиста и не спокойна! Так, когда Афанасий Великий, как повествует Папа, обратился со своей апелляцией в Рим против евсевиан (ариан), то он, представ перед лицом Папы, доказал тем свою невинность, а евсевиане, . «л^ачяли. что они неправы.

^штьи относительно Фотия с Игнатием: кто злится нас, вследствие упреков совести только Гт пренебрежет внять нашему голосу и прибыть в Рим»• Впрочем, Папа не непременно требует, чтобы Игнатий и Фотий самолично прибыли в Рим - его благосклонность простирается до того, что он позволяет вместо того и другого прибыть в Рим уполномоченным с той и другой стороны, если почему-либо нельзя будет предпринять подобное путешествие по папскому назначению Фотию и Игнатию. И на этот случай Папа дает самые подробные инструкции императору, как будто это действительно дело возможное: Папа до последней минуты остается в ослеплении относительно Кон-^ стантинополя. Он говорит: «Если же они сами — Игнатий и Фотий — не будут иметь возможности явиться по своему делу, то они должны отправить к нам свои оправдательные грамоты. И тогда со стороны Игнатия должны быть присланы следующие лица, — и затем перечисляются сами эти лица. — Если же они не будут присланы, — замечает Папа, — то вы — император — сделаетесь подозрительным в наших глазах. Это будет значить, что именно тех, от кого бы можно было узнать истину, вы заботливо стараетесь удалить от нашего внимания. Пусть пошлет, — говорит Папа, — Фотий кого-либо со своей стороны, кто мог бы защитить каноничность и непререкаемость образа его посвящения в епископа, если это возможно, — прибавляет Папа. — И тогда, когда будут пред нами представители двух партий, в нашем присутствии и в собрании братьев соепископов наших произойдет допрос, и мы лучше узнаем дело и канонически решим его». Папа не препятствует и самому императору иметь от своего лица уполномоченного на Собор. Папа говорит: «И ваше императорское достоинство, если найдет нужным, пусть пошлет со своей стороны придворных, которые через свое присутствие ясно узнали бы, на чьей из двух сторон правда, и возвестили бы об этом вашему величеству. Такими императорскими легатами, — говорит заботливый Папа, — должны быть только люди боголюбивые, знающие церковное предание и доступные истине». Заботливость Папы простирается до того, что он считает своим долгом попросить императора снабдить всем нужным тех из имеющих отправиться в Рим по папскому требованию, кто будет нуждаться в материальных средствах. Папа, как кажется, все еще серьезно верил, что Константинополь сдастся на его требования: какая эгоистическая наивность! Николай писал: «Если же из тех, кто по нашему велению должен отправиться в Рим, по недостатку своих собственных средств, не иначе могут предпринять путеш* ствие, как вспомоществуемые от других, то просим вас (императора), чтобы таковые ни в чем по вашему снисхождению не нуждались для такого трудного и длинного путешествия, — явите к ним Божескую любовь. Если вы примете наш совет, то, мы уверены, вы не посрамите тем свою царскую честь, которая так любит справедливость, а из-за нее-то мы и предпринимаем все». Затем еще одно поручение со стороны Папы императору: Папа просит, чтобы он прислал в Рим подлинник папского письма, отосланного в Константинополь в 860 году, акты первого низложения Игнатия, а также и подлинный экземпляр Собора 861 года. — В заключение своего широковещательного письма Папа старается заверить императора, что всеми этими требованиями руководит единственно любовь к истине и каноническим учреждениям Церкви. «Свидетель нам Всемогущий Бог, — взывает папа, — в наших мыслях нет другого желания и намерения кроме того, чтобы было исследовано и найдено, какая из двух спорящих сторон права, и чтобы было определено, что соответствует теперешнему и будущему положению Церкви. Не думайте, что мы хотим благоприятствовать Игнатию вопреки справедливости и поразить Фотия, если каноны требуют обратного». Но, конечно, Восток мало верил подобным декларациям Папы.

Оканчивая дело с рассматриваемым письмом Папы, наконец, отметим, еще то, с какой щедростью рассыпает Николай свои анафемы, которые оказывали такую услугу папам на Западе. Так, Пала в последних строках своего письма считает нужным заметить следующее: «Если кто будет читать это письмо августейшему нашему сыну императору Михаилу и при чтении что-нибудь опустит из него или какое-нибудь место исказит, таковому анафема. Также, если переводчик или изменит что-нибудь в письме или убавит, или прибавит, таковому анафема».

Едва ли нужно говорить о том, насколько противозаконны были папские требования, с какими Николай в этом письме обращался на Восток, как унизительны они были для Константинопольской Церкви. Чем отвечал на это письмо Восток? Молчал. Да иначе и быть не могло: Восток не понимал, да и не мог понимать Папы, а Папа не хотел понимать Востока с его справедливым упорством в борьбе с западным духовным узурпатором.

Восток молчал. Но Папа не думал молчать. Ему показалось мало такого ответа, который был им отправлен тотчас по получении слишком щекотливого для папского самолюбия императорского письма 865 года. Он нашел нужным свои порицания и требования еще подробнее и резче выразить в целом ряде писем в Константинополь. Это было в конце 866 года. Между этими письмами находились и письма к императору Михаилу и Фотию. Но нет надобности подробно рассматривать письма, адресованные к этим последним лицам, потому что они по большей части повторяют те же самые мысли и идеи в отношении к Востоку, которые высказывались Николаем и в предыдущих письмах. Отметим только более замечательные черты этой переписки.

В обширном по объему, но бедном по содержанию письме Николая к императору Папа снова и снова требует к себе на суд Фотия с Игнатием. Но уже теперь Папа не скрывает более, что дело Фотия должно считаться вполне проигранным, а Игнатий должен воспринять все права по управлению Константинопольскою Церковью. Как будто бы в этом еще могло быть сомнение! Свое намерение восстановить Игнатия и низвергнуть Фотия Папа теперь рассматривает с высшей точки зрения. Это дело, по его воззрению, должно явиться актом защиты прав Церкви против вмешательств светской власти с ее злоупотреблениями в сферу церковных действий. Задача благая, но Папа не хочет понять, что, отстраняя вмешательство одной власти в дела для нее чуждые, он в то же время хочет авторизовать вмешательство одной Церкви в дела другой и только ради этой последней цели вооружается против злоупотреблений светской власти, как это хорошо доказали последующие события византийской истории, при которых папы, ревнители всякой законности, высказывали себя совершенно иначе.

Николай в рассматриваемом письме к императору так объясняет свои мотивы, которыми он руководствуется, восстанавливая Игнатия в своем достоинстве и настаивая на этом• «Восстанавливая Игнатия, этим мы хотим дать знать, что священническое достоинство не может быть унижено, что первосвященническая митра не легко преклоняется к земле, что миряне, кто бы они ни были, не могут судить его, Игнатия, как и всякого другого епископа, что он не мог быть изгнан тираническим образом, что прежде суда не может быть лишаем своей кафедры епископ. Мы хотим и решились дать знать, что если дело его или какого другого епископа должно быть исследуемо и виновный подлежит наказанию, то чтобы при этом отнюдь не нарушались законы отцов, чтобы не попирались св. каноны, чтобы не обретались в презрении декреталии апостольской кафедры (это главное!), в которых вся Церковь находит свою защиту (!). Мы хотим и решились дать знать, что церковное право не может достойно сохраняться в данной Церкви если предстоятель ее кем-либо, когда-либо и каким бы то ни было образом, по чьему-либо самоволию, с легкостью изгоняется из Церкви!»!". На этом основании, ввиду подобной задачи, Папа Николай, с одной стороны, находит справедливым стоять за права Игнатия и отказывать, с другой, во всяком участии Фотию: «Как бы ни был Фотий высоко поставляем властью светской, он, однако ж, — говорит Папа, — никогда не дождется снятия запрещения с него и своего утверждения в патриаршем достоинстве».

При таких своих желаниях (мнимых) и намерениях, путем восстановления Игнатия и низвержения Фотия противодействовать злоупотреблениям светской власти в Византии, Папа, однако же, не без явного противоречия себе, в видах осуществления своей цели обращается к императору Михаилу, при котором и совершились события низложения Игнатия и восшествия на патриаршую кафедру Фотия, и в нем именно и хочет найти пособника в исполнении своих планов. «Вследствие этого, — продолжает Папа, — о! христианнейший император, взываем к тебе со всеми твоими подданными, изымите злое из среды вашей, изгоните прелюбодея, изгоните тирана Церкви и возвратите Игнатию Церковь, от Бога ему врученную, исправьте ради Бога, в чем против Бога поступили. Если Фотий и останется на своей кафедре, которой он достиг преступным образом, то честь и слава у человеков ничем ему не поможет, когда произнесено против него осуждение и когда, по смерти, по крайней мере, лишится он имени христианского, исповедание которого он так безрассудно попирал». Сделав эти наставления, Папа и в самом деле считает вопрос разрешенным в том смысле, как он этого желает, и тотчас спешит дать и другие наставления, с исполнением которых дело должно прийти к полному и торжественному окончанию. Так, Папа на сей раз обращается к императору с внушением, чтобы в Константинополе были сожжены все сочинения, в которых говорится неблагоприятное о папской власти или же против Игнатия. Николай со странной самоуверенностью пишет: «Мы думали и думаем, что Ваше Величество наконец образумитесь (т.е. согласится со всеми распоряжениями Папы) и потому все сочинения (разумеются письма), в худом смысле составленные против нашей апостольской Церкви и даже против Игнатия, решитесь сжечь в присутствии всего народа вашей империи, чтобы таким образом открылось для всех верных чад Церкви, насколько процветает авторитет апостольской кафедры и насколько заслуживают мщения изобретатели лжи и измыслители превратных догматов». Иначе - - как грозит Папа уже императору — сам он, Николай, в многочисленном собрании законных епископов, как бы перед лицом всех наций, будет вынужден произнести анафему на виновника, зачинщика и участника в подобном преступлении и торжествен-но предать сожжению эти документы».

Что касается до письма Папы Николая к Фо-тию, то оно представляет еще менее интереса, чем письмо к императору. В нем, после обычных порицаний Фотия, на него произносится осуждение, по которому он лишается престола и сана» Но и это осуждение составляет буквальное повторение одного из прежних папских на него осуждений. Здесь во имя Бога, князей-апостолов, Вселенских Соборов и всех святых определяется Фотию считаться лишенным всякого священнического достоинства и имени. «И если после всего этого Фотий, однако же, будет отстаивать свою кафедру против Игнатия или будет священнодействовать, то он подвергается анафеме, отлучается от святого Причастия до самого смертного часа».

Впрочем, нужно заметить, что эти последние два письма Папы в свое время не дошли по адресу, потому что император не позволил даже входить в пределы своего царства папским послам, везшим эти письма, и громы Ватикана остались на сей раз неизвестными в Константинополе.

Этим заканчивается борьба Папы Николая I с Патриархом Фотием.

Хотя Восток большей частью хранил молчание при всех заявлениях папского гнева и притязательности, однако же среди этого молчания в Константинополе созревала мысль разом отплатить Папе за эти и другие оскорбления. Это и было совершено на Константинопольском Соборе 867 года.

Считаем нужным сообщить некоторые сведения об этом Соборе. Он происходил в столице Великим постом 867 года. На нем присутствовали император Михаил III и бывший по смерти Варды в это время кесарем Василий Македонянин, Патриарх Фотий, уполномоченные от Восточных Патриархов, большое число митрополитов и епископов Византийского государства, значительное число императорских сановников. Собор был созван для противодействия притязательности Папы Николая, позволившего себе на Римском Соборе 863 года провозгласить Фотия низверженным с патриаршей кафедры. На этом Соборе, в свою очередь, Николай был частью анафематствован за его непомерные папские притязания, выразившиеся в непозволительном вмешательстве в дела Константинопольской Церкви, частью за отступления в учении веры и обрядах, которые допустила Рим-Гая Церковь (эти отступления известны). К сожалению, мы не имеем точных сведений о деятельности этого Собора. Его акты были сожжены на другом Константинопольском Соборе, 869 года. О нем нет никаких сведений и у древних писателей, расположенных к Фотию. О Соборе говорят лишь враги этого Патриарха. Столько лжи наговорили эти последние писатели о Соборе 867 года, сколько, кажется, не сказано ни об одном из древних Соборов разными их врагами. Начать с того, что враги Фотия, хотя и признают факт присутствия на Соборе императора Михаила и кесаря Василия, но утверждают, что они будто бы не подписались под актами этого Собора (биограф папы Адриана). А именно, что Фотий будто бы лишь обманным образом заставил пьяного Михаила в полночь подписать эти акты, а подпись Василия совсем поддельная. Но только необузданная фантазия может создать образ Фотия, ночью, как тать, проникающего во дворец царя и заставляющего его сделать подпись, смысла которой последний не мог разуметь вследствие опьянения. А что касается известия о фальшивости подписи Василия, то этому известию не верит и католический писатель Герген-ретер, допускающий, что подпись Василия была действительная, а не фальшивая. Далее враги Фотия, уверяют, что будто бы уполномоченные от Восточных Патриархов на Соборе 867 года были не подлинные, а подставные (Анастасий), Никита Пафлагонянин. Но до нас сохранилось подлинное окружное письмо Фотия, которым он просит Патриархов прислать своих уполномоченных на Собор 867 года; а если он просил, то, можно полагать, и получил просимое. Далее враги Фотия рассказывают, что будто сначала под актами Собора подписались только 21 митрополит и епископ, а так как выходило, что Собор совсем не пользуется признанием со стороны большинства иерархов, то Фотий сам подделал соборные подписи: он приготовил разные толстые и тонкие писчие трости, первыми он подделывал подписи престарелых иерархов, а вторыми — более молодых. Притом подписи старцев были выведены дрожащей рукой, а подписи молодых архиереев рукой твердой (точно кто в окно подглядывал, как подделывал Фотий подписи!), и таких фальшивых подписей он наделал целую «тысячу» (Анастасий и биограф Адриана). Но сплетатели басен не сообразили того, зачем было Фотию понапрасну трудиться и делать 1000 поддельных подписей, когда ему, как ученому человеку, хорошо было известно, что даже ни на одном Вселенском Соборе никогда не присутствовало 1000 епископов? Враги Фотия лгали, но меры не знали и тем повредили не Фотию, а себе самим. О деятельности Собора они сообщают мало известий. Но во всяком случае единодушно утверждают, что Папа на Соборе был отлучен и анафематст-вован, что, конечно, совершенно справедливо.

Православное христианство.ru Коллекция.ру Рейтинг Rambler's Top100