Католицизм - православный взгляд или католическая церковь как она есть

ЩИРЕ СЛОВО ДО ГАЛИЦЬКОЇ МОЛОДІ
Написано Феодосием архиепископом Полтавским и Кременчугским и приурочено к 400-летию Брестской унии с целью рассказать: ЯК, ЧОГО І КИМ була запроваджена у нас ця унія — чужа для нашого народу віра. Дано в Полтаві року Божого 1995 "ЯКА ПРОПОВІДЬ, ТАКА І ВІРА" (1 Кор. 15, 11)
Как польские иезуиты планировали нас уничтожить
"Проект об уничтожении греко-российского вероисповедания в Русских областях, представленный в начале 17-го века, государственным чинам Польши, ксендзом-иезуитом."
КАТОЛИЦИЗМ І УКРАЇНА
Священик Олексій Добош
РИМ И РОССИЯ
"ПРАВОСЛАВИЕ РИМО-КАТОЛИЧЕСТВО ПРОТЕСТАНТИЗМ СЕКТАНСТСТВО" Сравнительное богословие Москва 1998г. стр. 80-85
ВАТИКАН: НАТИСК НА ВОСТОК
Сборник материалов Текст книги взят из издания: Москва, "ОДИГИТРИЯ" 1998г.
Крестовый поход Кароля Войтылы
Русская линия. Санкт-Петербург. 2001г.
Церковь, Русь, и Рим
В книге известного русского зарубежного историка Церкви Н.Н.Воейкова "Церковь, Русь, и Рим" дано подробнейшее исследование истоков, разрыва и дальнейшей судьбы взаимоотношений Латинства и Православия. Глубочайший исторический анализ совмещается с выводами о вселенской значимости и актуальности идеи Русской Православной Монархии, об "удерживающей" миссии Русских Православных Царей и причинах неурядиц в современной России. Книга может использоваться как учебное пособие и как увлекательный исторический очерк для вдумчивого читателя. Текст книги взят из издания: Н.Н.Воейков. Церковь, Русь, и Рим.-Мн.: Лучи Софии, 2000. - 656 с. ISBN 985-6171-26-1
О православии и католичестве
Подборка статей известного русского мыслителя.
ПОПЫТКИ РИМСКОГО ДУХОВЕНСТВА ПОДЧИНИТЬ СЕБЕ РУССКУЮ ЦЕРКОВЬ
Глава из книги "Рассказы из Русской Церковной истории"
Жизнь и смерть священника Гавриила Костельника

О православии и католичестве

Подборка статей известного русского мыслителя.

Версия для печати

I (117)

Значение православия в Русской истории, культуре духовно определяющее. Для того чтобы это понять и убедиться в этом, не надо самому быть православным: достаточно знать русскую историю и иметь духовную зоркость. Достаточно признать, что тысячелетняя история России творится людьми христианской веры; что Россия слагалась, крепла и развертывала свою духовную культуру именно в христианстве, и что христианство она исповедовала, восприняла, созерцала и вводила в жизнь именно в акте Православия. Именно это было постигнуто и выговорено гением Пушкина. Вот его подлинные слова:

«Великий духовный и политический переворот нашей планеты есть христианство. В этой священной стихии исчез и обновился мир». «Греческое вероисповедание, отдельное от всех прочих, дает нам особенный национальный характер». «Россия никогда ничего не имела общего с остальной Европой...»; «история ее требует другой мысли, другой формулы»1.

И вот, ныне, когда наши поколения переживают великий государственный, хозяйственный, моральный и духовно творческий провал в истории России и когда мы повсюду видим ее недругов (религиозных и политических), подготовляющих поход на ее самобытность и целость, - мы должны твердо и точно выговорить: дорожим ли мы нашей русской самобытностью, и готовы ли ее отстаивать? И далее: в чем эта самобытность, каковы ее основы, и каковы те покушения на нее, которые мы должны предвидеть?

Самобытность русского народа выражается в его особливом и своеобразном духовном акте. Под «актом» надо разуметь внутренний строй и уклад человека: его способ чувствовать, созерцать, думать, желать и действовать. Каждый из русских, попав за границу, имел, да и имеет ныне полную возможность убедиться на опыте в том, что другие народы имеют иной, отличный от нас бытовой и духовный уклад; мы испытываем это на каждом шагу и с трудом привыкаем к этому; иногда мы видим их превосходство, иногда остро чувствуем их неудовлетворенность, но всегда испытываем их инородность и начинаем томиться и тосковать по «родине». Это объясняется самобытностью нашего бытового и духовного уклада; или, выражаясь кратчайшим словом: у нас иной акт.

Русский национальный акт сложился под влиянием четырех великих факторов: природы (континентальность, равнина, климат, почва), славянской души, особливой веры, и исторического развития (государственность, войны, территориальные размеры, многонациональность, хозяйство, образование, техника, культура). Невозможно осветить все это сразу. Об этом есть книги, то драгоценные (Гоголь, «В чем же, наконец, существо русской поэзии»; Н.Данилевский, «Россия и Европа»; И.Забелин, «История русской жизни»; Достоевский, «Дневник писателя»; В.Ключевский, «Очерки и речи»), то мертворожденные (Чаадаев, «Философские письма»; Милюков, «Очерки по истории русской культуры»). В понимании и толковании этих факторов и самого русского творческого акта важно оставаться предметным и справедливым, не превращаясь ни в фанатического «славянофила», ни в слепого для России «западника». И это особенно важно в том основном вопросе, который мы здесь ставим о Православии и Католичестве.

Среди недругов России, не приемлющих ее культуру и осуждающих всю ее историю, совершенно особое место занимают римские католики. Они исходят из того, что в мире есть «благо» и «истина» только там, где «ведет» католическая церковь и где люди беспрекословно признают авторитет римского епископа. Все остальное идет (так они понимают) по неправому пути, пребывает во тьме или ереси, и должно быть рано или поздно обращено в их веру. Это составляет не только «директиву» католицизма, но и само собой разумеющуюся основу или предпосылку всех его доктрин, книг, оценок, организаций, решений и действий. Не-католическое в мире должно исчезнуть: или в результате пропаганды и обращения, или же погублением Божиим.

Сколько раз за последние годы католические прелаты принимались объяснять мне лично, что «Господь выметает железною метлою православный восток для того, чтобы воцарилась единая католическая церковь»... Сколько раз я содрогался от того ожесточения, которым дышали их речи и сверкали их глаза. И внимая этим речам, я начинал понимать, как мог прелат Мишель д'Эрбиньи, заведующий восточно-католической пропагандой, дважды (в 1926 и в 1928 гг.) ездить в Москву, чтобы налаживать унию с «обновленной церковью» и соответственно «конкордат» с большевиками, и как он мог, возвращаясь оттуда, перепечатывать без оговорок гнусные статьи коммунистов, именующие мученическую православную патриаршую Церковь (дословно) «сифилитической» и «развратной»... И я понял тогда же, что «конкордат» Ватикана с Третьим Интернационалом не осуществился доселе не потому, что Ватикан «отверг» и «осудил» такое соглашение, а потому, что его не захотели сами коммунисты. Я понял разгром православных соборов, церквей и приходов в Польше, творившийся католиками в тридцатых годах текущего века... Я понял, наконец, в чем истинный смысл католических «молитв о спасении России»: как первоначальной, краткой, так и той, которая была составлена в 1926 году папою Бенедиктом XV и за чтение которой у них даруется (по объявлению) «триста дней индульгенции»...

И ныне, когда мы видим, как Ватикан годами снаряжается в поход на Россию, проводя массовую скупку русской религиозной литературы, православных икон и целых иконостасов, массовую подготовку католического духовенства к симуляции православного богослужения на русском языке («католичество восточного обряда»), пристальное изучение православной мысли и души, ради доказательства их исторической несостоятельности, - мы все, русские люди, должны поставить перед собой вопрос о том, в чем же отличие Православия от Католицизма, и постараться ответить себе на этот вопрос со всей объективностью, прямотой и исторической верностью.

15 ноября 1950 г.

II (118)

Это есть отличие догматическое, церковно-организационное, обрядовое, миссионерское, политическое, нравственное и актовое. Последнее отличие есть жизненно-первоначальное: оно дает ключ к пониманию всех остальных.

Догматическое отличие известно каждому православному: во-первых, вопреки постановлениям Второго Вселенского Собора (Константинопольского, 381 г.) и Третьего Вселенского Собора (Ефесского, 431 г., Правило 7), католики ввели в 8-й член Символа Веры добавление об исхождении Духа Святого не только от Отца, но и от Сына («филиокве»2; во вторых, в XIX веке к этому присоединился новый католический догмат о том, что Дева Мария была зачата непорочною («де иммакулата концепционэ»3); в третьих, в 1870 году был установлен новый догмат о непогрешимости римского папы в делах церкви и вероучения («экс катэдра»4); в четвертых, в 1950 году был установлен еще один догмат о посмертном телесном вознесении Девы Марии5. Эти догматы не признаны Православною Церковью. Таковы важнейшие догматические отличия.

Церковно-организационное отличие состоит в том, что католики признают римского первосвященника главою церкви и заместителем Христа на земле, тогда как Православие признает единого главу Церкви Иисуса Христа и считает единственно правильным, чтобы строилась вселенскими и поместными соборами. Православие не признает также светскую власть за епископами и не чтит католические орденские организации (в особенности иезуитов). Это важнейшие отличия.

Обрядовые отличия суть следующие. Православие не признает богослужения на латинском языке; оно блюдет литургии, составленные Василием и Иоанном Златоустом и не признает западных образцов; оно соблюдает завещанное Спасителем причастие под видом хлеба и вина и отвергает введенное католиками для мирян «причащение» одними «освященными» облатками; оно признает иконы, но не допускает скульптурных изображений в храмах; оно возводит исповедь к незримо присутствующему Христу и отрицает исповедальню как орган земной власти в руках священника. Православие создало совсем иную культуру церковного пения, молитвословия и звона; у него иное облачение; у него иное знамение креста; иное устроение алтаря; оно знает коленопреклонение, но отвергает католическое «приседание»; оно не знает дребезжащего звонка во время совершительных молитв и многого другого. Таковы важнейшие обрядовые отличия.

Миссионерские отличия суть следующие. Православие признает свободу исповедания и отвергает весь дух инквизиции - истребление еретиков, пытки, костры и принудительное крещение (Карл Великий). Оно блюдет при обращении чистоту религиозного созерцания и его свободу от всяческих посторонних мотивов, особенно от застращивания, политического расчета и материальной помощи («благотворительность»); оно не считает, что земная помощь брату во Христе доказывает «правоверие» благотворителя. Оно, по слову Григория Богослова6, ищет «не победить, а приобрести братьев» по вере. Оно не ищет власти на земле любой ценою. Таковы важнейшие миссионерские отличия.

Политические отличия суть таковы. Православная церковь никогда не притязала ни на светское господство, ни на борьбу за государственную власть в виде политической партии. Исконное русскоправославное разрешение вопроса таково: церковь и государство имеют особые и различные задания, но помогают друг другу в борьбе за благо; государство правит, но не повелевает Церкви и не занимается принудительным миссионерством; Церковь организует свое дело свободно и самостоятельно, соблюдает светскую лояльность, но судит обо всем своим христианским мерилом и подает благие советы, может быть, и обличения властителям и благое научение мирянам (вспомним Филиппа Митрополита7 и Патриарха Тихона). Ее оружие не меч, не партийная политика и не орденская интрига, а совет, наставление, обличие и отлучение. Византийские и послепетровские уклонения от этого порядка были явлениями нездоровыми.

Католицизм, напротив, ищет всегда и во всем, и всеми путями власти (светской, клерикальной, имущественной и лично суггестивной).

Нравственное отличие таково. Православие взывает к свободному человеческому сердцу. Католицизм взывает к слепо покорной воле. Православие ищет пробудить в человеке живую, творческую любовь и христианскую совесть. Католицизм требует от человека повиновения и соблюдения предписаний (законничество). Православие спрашивает о самом лучшем и зовет к евангельскому совершенству. Католицизм спрашивает о «предписанном», «запрещенном», «позволенном», «простительном» и «непростительном». Православие идет в глубь души, ищет искренней веры и искренней доброты. Католицизм дисциплинирует внешнего человека, ищет наружного благочестия и удовлетворяется формальной видимостью доброделанья (см. «Н.З.» є 119).

И все это теснейше связано с первоначальным и глубочайшим актовым отличием, которое необходимо продумать до конца и притом раз и навсегда.

15 ноября 1950 г.

III (119)

Исповедание отличается от исповедания по своему основному религиозному акту и его строению. Важно не только то, во что ты веруешь, но еще и то, чем, т.е. какими силами душиосуществляется твоя вера. С тех пор, как Христос Спаситель утвердил веру на живой любви (Матф. 23,37; Марк. 12,30 33; Луки 10,27; срв. I Иоан. на 4,7 8,16), мы знаем, где искать веру и как найти ее. Это есть самое важное для понимания не только своейверы, но и особенно чужой веры и всей истории религий. Именно так мы должны понять Православие и Католичество.

Есть религии, которые родятся из страха и питаются страхом; так африканские негры в своей массе прежде всего боятся- темноты и ночи, злых духов, колдовства, смерти. В борьбе с этим страхом и в эксплуатации его у других и слагается их религия.

Есть религии, которые родятся из вожделения и питаются эротикой, принимаемой за «вдохновление»; такова религия Диониса Вакха; таков «Шиваизм левой руки» в Индии; таково русское хлыстовство.

Есть религии, живущие фантазией и воображениемвоображением; их сторонники довольствуются мифическими легендами и химерами, поэзией, жертвоприношениями и обрядами, пренебрегая любовью, волей и мыслью. Таков индийский браманизм.

Буддизм был создан как религия жизнеотвержения и аскеза. Конфуцианство возникло как религия исторически выстраданной и искренно прочувствованной моральной доктрины. Религиозный акт Египта был посвящен преодолению смерти. Иудейская религия искала прежде всего национального самоутверждения на земле, выдвигая генотеизм (бог национальной исключительности!) и моральное законничество. Греки создали религию семейного очага и зримой красоты, Римляне религию магического обряда. А христиане?

Православие и Католичество одинаково возводят свою веру ко Христу, сыну Божию и к евангельскому благовествованию. и тем не менее их религиозные акты не только различны, но и несовместимы по своей противоположенности. Именно этим определяются все те отличия, которые я указал в предшествующей статье (є 118).

Первичное и основное пробуждение веры для православногоесть движение сердца, созерцающей любви, которая видит Сына Божия во всей Его благости, во всем Его совершенстве и духовной силе, преклоняется и приемлет Его, как сущую правду Божию, как свое главное жизненное сокровище. При свете этого совершенства православный признает свою греховность, укрепляет и очищает им свою совесть и вступает на путь покаяния и очищения.

Напротив у католика «вера» пробуждается от волевого решения: довериться такому-то (католически церковному) авторитету, подчиниться и покориться ему и заставить себя принять все, что этот авторитет решит и предпишет, включая и вопрос добра и зла, греха и его допустимости.

Посему у православного душа оживает от свободного умиления, от доброты, от сердечной радости, и тогда зацветает верою и соответственными ей добровольными делами. Здесь благовестие Христа вызывает искреннюю любовь к Богу, а свободная любовь пробуждает в душе христианскую волю и совесть.

Напротив, католик постоянными усилиями воли понуждает себя к той вере, которую ему предписывает его авторитет.

Однако, в действительности воле подчинены всецело только внешние телодвижения; в гораздо меньшей степени ей подчинена сознательная мысль; еще меньше жизнь воображения и повседневных чувствований (эмоций и аффектов). Ни любовь, ни вера, ни совесть воле не подчинены и могут совсем не отозваться на ее «понуждения». Можно принудить себя к стоянию и поклонам, но невозможно вынудить у себя благоговение, молитву, любовь и благодарение. Только внешнее «благочестие» повинуется воле, а оно и есть не более, чем внешняя видимость, или же, просто притворство. Можно принудить себя к имущественному «пожертвованию»; но дар любви, сострадания, милосердия не вынудим ни волею, ни авторитетом. За любовью, как земною, так и духовною, мысль и воображение следует сами собой, естественно и охотно; но воля может биться над ними всю жизнь и не подчинить их своему давлению. Из раскрытого и любящего сердца совесть, как голос Божий, заговорит самостоятельно и властно. Но дисциплина воли не ведет к совести; а покорность внешнему авторитету заглушает личную совесть окончательно.

Так развертывается эта противоположность и непримиримость двух исповеданий; и нам, русским людям, необходимо продумать ее до конца.

Тот, кто будет строить религию на воле и покорности авторитету, тот неизбежно должен будет ограничить веру умственным и словесным «признанием», оставляя сердце холодным и черствым, заменяя живую любовь - законничеством и дисциплиною, а христианскую доброту – «похвальными», но мертвыми делами. И самая молитва превратится у него в бездушные слова и неискренние телодвижения. Тот, кто знает религию древне-языческого Рима, тот сразу узнает во всем этом его традицию. Именно эти черты католической религии всегда испытывались русской душой как чуждые, странные, искусственно натянутые, неискренние. И когда мы слышим от православных людей, что в католическом богослужении есть внешняя торжественность, доводимая иногда до грандиозности и «красивости», но нет искренности и тепла, нет смирения и горения, нет сущей молитвы, а потому и духовной красоты, то мы знаем, где искать объяснения этому.

30 ноября 1950 г.

IV (120)

Эта противоположность двух исповеданий обнаруживается во всем. Так, первая задача православного миссионера дать людям Св. Евангелие и богослужение на их языке и в полном тексте; католики держатся латинского языка, непонятного большинству народов, и воспрещают верующим самостоятельное чтение Библии. Православная душа ищет непосредственного приближения ко Христу, во всем, от внутренней одинокой молитвы до приобщения Св. Тайн. Католик смеет думать и чувствовать о Христе только то, что ему позволит авторитетный посредник, стоящий между ним и Богом; и в самом приобщении он останется лишенным и умаленным, не приемля пресуществленного Вина и получая вместо пресуществленного Хлеба некую замещающую его «облатку».

Далее, если вера зависит от воли и решения, то очевидно, не верующий не верит потому, что не хочет веровать, а еретик еретичествует потому, что решил веровать по своему; и «ведьма» служит дьяволу потому, что она одержима злою волею. Естественно, что они все преступники против Закона Божия и что их надо карать. Отсюда Инквизиция и все те жестокие дела, которыми насыщена средневековая история католической Европы; крестовые походы против еретиков, костры, пытки, истребление целых городов (например, города Щтединг в Германии, в 1234). В 1568г. все жители Нидерландов, кроме названных поименно, были приговорены к смерти как еретики. В Испании Инквизиция исчезла окончательно лишь в 1834 году. Обоснование этих казней понятно: неверующий есть не желающий веровать, он злодей и преступник перед лицом Божиим, его ждет геенна; и вот, лучше кратковременный огонь земного костра, чем вечный огонь ада. Естественно, что люди, вынудившие веру волею сами у себя - пытаются вынудить ее и у других; и видят в неверии или инаковерии - не заблуждение, не несчастье, не ослепление, не скудность духовную, а злую волю.

Напротив, православный священник следует Ап. Павлу (II Кор.I, 24) не стремиться «брать власть над чужой волею», но «споспешествовать радости» в сердцах людей; и твердо помнить завет Христа о «плевелах», не подлежащих преждевременному выпалыванию (Матф. 13,25 36). Он признает водительскую мудрость Афанасия Великого8и Григория Богослова: «то, что совершается силою против желания, не только вынуждено, несвободно и неславно, но просто даже и не состоялось» (Слово 2,15). Отсюда и указание Митрополита Макария, данное им в 1555 году первому казанскому архиепископу Гурию9: «Всякими обычаи, как возможно, приучать ему татар к себе и приводить их любовию на крещение, а страхом их ко крещению никак не приводити». Православная церковь искони веровала в свободу веры, в ее независимость от земных интересов и расчетов, в ее сердечную искренность. Отсюда и слова Кирилла Иерусалимского10: «Симон волхв в купели тело омочи водою, но сердца не просвети духом, и сниде, и изыде телом, а душою не спогребеся и не возста».

Далее, воля земного человека ищет власти. И Церковь, строящая веру на воле, - непременно будет искать власти. Так было у магометан; так обстоит у католиков на протяжении всей их истории. Они всегда искали в мире власти, так, как если бы Царство Божие было от мира сего; всякой власти: самостоятельной светской власти для папы и кардиналов, а также власти над королями и императорами (вспомним средние века); власти над душами и особенно над волею своих последователей (исповедальня как оружие); партийной власти в современном «демократическом» государстве; тайной орденской власти, тоталитарно культурной надо всем и во всех делах (иезуиты). Они считают власть орудием к водворению Царства Божия на земле. А эта идея всегда была чужда и Евангельскому учению, и Православной Церкви.

Власть на земле требует ловкости, компромисса, лукавства, притворства, лжи, обмана, интриги и предательства; а часто и преступления. Отсюда и учение о том, что цель разрешает средства. Напрасно противники излагают это учение иезуитов так, как будто цель «оправдывает» или «освящает» дурные средства; этим они только облегчают иезуитам возражения и опровержения. Тут речь совсем не о «праведности» или «святости», а или о церковном разрешении, о позволенности, или же о моральной «доброкачественности». Именно в этой связи виднейшие отцы иезуиты, как то Эскобар-а-Мендоза11, Сот12, Толет13, Васкоц14, Лессий15, Санкец16и некоторые другие, утверждают, что «поступки делаются хорошими или дурными в зависимости от хорошей или дурной цели». Однако, цель человека известна только ему одному: она есть дело личное, потайное и легко поддающееся симуляции. С этим тесно связано католическое учение о допустимости и даже негреховности лжи и обмана: надо только произносимые слова истолковать про себя «иначе», или воспользоваться двусмысленным выражением, или молча ограничить объем сказанного, или помолчать о правде - тогда ложь не ложь, и обман не обман, и ложная присяга на суде не грешна (об этом см. у иезуитов Лемкуля17, Бузенбаума18, Лаймана19, Санкеца, Алагоны20, Лессия, Эскобара, Суареца и других).

Но у иезуитов есть и другое учение, окончательно развязывающее их ордену и их церковному деятелю руки. Это учение о дурных делах, совершаемых, якобы, «по повелению Божию». Так, у иезуита Петра Алагоны (также и у Бузенбаума) читаем: «по повелению Божию можно убивать невинного, красть, развратничать, ибо Он есть Господин жизни и смерти, и потому должно исполнять его повеление». Само собою разумеется, что о наличности такого чудовищного и не возможного «повеления» Божия решает католический церковный авторитет, повиновение коему составляет самую сущность католической веры (все эти данные заимствуем из книги И.А. Ильина «О сопротивлении злу силою», где указаны автентичные источники).

Тот, кто, продумав эти черты католицизма, обратится к Православной церкви, тот увидит и поймет раз и навсегда, что самые глубокие традиции обоих исповеданий противоположны и несовместимы. Мало того, он поймет еще и то, что вся русская культура слагалась, крепла и расцветала в духе православия и стала таковой, какова она была в начале ХХ века, прежде всего потому, что она не была католическою. Русский человек верил и верит любовью, молится сердцем, свободно читает Евангелие; и авторитет Церкви помогает ему в его свободе и научает его свободе, раскрывая ему духовное око, а не пугая его земными казнями во «избежание» потусторонних. Русская благотворительность и «нищелюбие» русских Царей шли всегда от сердца и доброты. Русское искусство все целиком выросло из свободного сердечного созерцания: и парение русской поэзии, и мечты русской прозы, и глубина русской живописи, и искренний лиризм русской музыки, и выразительность русской скульптуры, и одухотворенность русской архитектуры, и прочувственность русского театра. Дух христианской любви проник и в русскую медицину, ее духом служения, бескорыстия, интуитивно целостного диагноза, индивидуализации пациента, братского отношения к страдающему; и в русскую юриспруденцию с ее исканием справедливости; и в русскую математику с ее предметной созерцательностью. Он создал в русской историографии традиции Соловьева, Ключевского и Забелина. Он создал в русской армии традицию Суворова, а в русской школе традицию Ушинского и Пирогова. Надо увидеть сердцем ту глубокую связь, которая соединяет русско-православных Святых и Старцев с укладом русской простонародной и образованной души. Весь русский быт иной и особенный, потому, что славянская душа укрепила свое сердце в заветах Православия. И самые русские инославные исповедания (за исключением католицизма) восприняли в себя лучи этой свободы, простоты и сердечности и искренности.

Вспомним еще, что все наше Белое движение со всей его государственной верностью, с его патриотическим горением и жертвенностью поднялось из свободных и верных сердец и ими держится и доныне. Живая совесть, искренняя молитва и личное «добровольчество» принадлежат к лучшим дарам Православия, и замещать эти дары традициями католицизма нам нет ни малейшего основания.

Отсюда и наше отношение к «католицизму восточного обряда», подготовляемому ныне в Ватикане и во многих католических монастырях. Самая идея подчинить душу русского народа посредством притворной имитации его богослужения и водворить католицизм в России этой обманной операцией мы переживаем как религиозно фальшивую, безбожную и безнравственную. Так на войне корабли плавают под чужим флагом. Так провозится через границу контрабанда. Так в «Гамлете» Шекспира брат вливает в ухо своему брату королю смертельный яд во время его сна и если бы кто то нуждался в доказательстве того, что есть католицизм и какими способами он захватывает власть на земле, то это последнее предприятие делает все иные доказательства излишними.

30 ноября 1950 г.


  1. Пушкин А. С. История русского народа, сочинение Николая Полевого//Полн. собр. соч.— Т. VII.— Л., 1978.— С. 100; Заметки по Русской истории XVIII века//Полн. собр. соч.— Т. V111.— С. 92 — 93.
  2. Филиокве (лат. filioque) — «и сына». «Древние отцы Церкви, раскрывая учение о взаимном отношении Лиц Св. Троицы, утверждали, что Дух Святый исходит от Отца. В учении об этом личном свойстве Св. Духа они строго держались изречения Самого Спасителя: Иже от Отца исходит. Это изречение и внесено в символ веры на Вселенском соборе. Затем, как второй, так и третий, и четвертый Вселенские соборы запретили делать какие-либо прибавления к Никео-цареградскому символу. Но через несколько столетий на местном соборе частной испанской церкви, именно толедском (589 г.), сделано было прибавление к этому символу в члене о Св. Духе — между словами: от Отца и исходящего вставлено слово: и Сына (по лат. filioque). Поводом к такому прибавлению послужило следующее обстоятельство. На соборе толедском решено было присоединение вест-гото-ариан к православной церкви. Так как основным пунктом арианской ереси было учение о неравенстве Сына с Отцом, то, настаивая на полном равенстве их, испанские богословы на толедском соборе решились поставить и Сына в то же отношение к Св. Духу, в каком находится к нему Отец, т. е. сказали, что Дух Св. исходит от Отца и Сына, и внесли в символ слово filioque. В VI и VIII веках это прибавление из испанских церквей распространилось в церквах франкских. Сам Карл Великий и франкские епископы ревностно отстаивали filioque, когда восточная церковь высказывалась против этого прибавления. Карл Великий на соборе в Ахене (809 г.) даже подтвердил правильность и законность прибавления в символе слова filioque, несмотря на представление восточной церкви и заключение собора отослать к папе Льву III на утверждение. Но папа решительно отказался признать filioque. По его распоряжению Никео-цареградский символ, без слова filioque, написан был на греческом и латинском языках на двух досках, и доски положены были в храме св. Петра для засвидетельствования верности римской церкви древнему символу. Несмотря на это, в IX и Х веках учение об исхождении Св. Духа и от Сына распространялось все более и более в западных церквах, так что и римская церковь стала склоняться к нему. Восточная церковь во второй половине IX века, при патриархе Фотии, на соборах (867 и 879 гг.) обличала и осуждала это нововведение западной церкви, как противное учению Церкви Вселенской, но западная церковь не принимала во внимание голоса восточной церкви, и папа Бенедикт VIII в 1014 году окончательно внес в символ filioque. С этого времени учение об исхождении Св. Духа и от Сына подтвердилось навсегда в римской и во всех западных церквах». (Смирнов Евграф. История христианской церкви.— Спб., 1901.— С. 298—299)
  3. De immaculato conceptione (лат.) — о непорочном (незапятнанном) зачатии. Мысль о непорочном (т. е. без первородного греха) зачатии Пресвятой Девы появилась в римской церкви еще в ХII в., и под влиянием ее тогда же в некоторых местах был установлен посвященный этому событию церковный праздник. До второй половины XIX в. тезис о непорочном зачатии Пресвятой Девы существовал в римской церкви как частное мнение, и только 8 декабря 1854 г. при папе Пие IX возведен в степень общецерковного догмата. (Подробнее см. указ. в коммент. 72 соч. Евграфа Смирнова.)
  4. Ех cathedra (лат.) — с кафедры. Еще одним новым догматом, внесенным в христианство римской католической церковью, стал догмат о непогрешимости папы: в вопросах вероучения и канонического права обладатель святого престола считался непогрешимым. Этот догмат был принят 18 июля 1870 г. на 1 Ватиканском соборе (1869 — 1870). Из 770 приглашенных епископов «за» проголосовали 326. В папском декрете он был сформулирован таким образом: «римский первосвященник не может заблуждаться, когда в качестве учителя всех христиан, он силою собственного своего авторитета определяет то, что должно быть содержимо всею церковью в деле веры и нравственности, и что эта незаблуждаемость или непогрешимость римского первосвященника простирается на те же предметы, на которые простирается непогрешимость и церкви». Противникам непогрешимости папы декрет угрожал отлучением. (Подробнее см. указ. в коммент. 72 соч. Евграфа Смирнова.)
  5. В христианстве существует предание о том, что Божия Матерь на третий день успения воскресла. Это предание римско-католическая церковь возвела в догмат. Сами по себе все новые догматы католиков имеют для христиан серьезные последствия: считается, что не признающие хотя бы один из них, получают причастие во вред и не спасут свою душу. Тем самым католическая церковь решительно отделила себя ото всех христианских церквей, называя остальных христиан схизматиками (т. е. раскольниками). По существу же, она сама внесла этот раскол, (Подробнее см. указ. в коммент. 72 соч. Евграфа Смирнова.)
  6. Григорий Богослов (326/28 — 389) — один из великих святых отцов Церкви.
  7. Филипп (1507 — 1569) — митрополит Московский и всея Руси, в миру Феодор, происходил из древнего знатного рода бояр Колычевых. Родился в Москве, получил хорошее образование и поступил на царскую службу. В 30 лет решил посвятить себя служению Богу в Соловецкой обители. 25 июня 1566 г. возведен в сан митрополита Московского. За обличение жестокостей царя Ивана Грозного заключен им в темницу. Там был задушен Малютою Скуратовым.
  8. Афанасий Великий (293 — 373) — патриарх Александрийский, один из святых отцов Церкви.
  9. Гурий (в миру Григорий Ругонин; ? — 1563) — посвящен собором русских святителей в 1555 г. на архиепископскую кафедру в Казани. Своим учением, жизнью и ревностным служением много сделал для обращения в христианство инородцев.
  10. Кирилл Иерусалимский (315 — 389) — архиепископ Иерусалимский, святой отец Церкви.
  11. Эскобар-а-Мендоза Антонио (1589 — 1669) — известный испанский иезуит.
  12. Сот — не идентифицирован.
  13. Толет Франсиско (1532 — 1596) — испанский философ, иезуит с 1558 г.
  14. Васкоц Габриель (1551 — 1604) — испанский теолог, иезуит, комментатор Фомы Аквинского.
  15. Лессий Леонардо (1554 — 1623) — теолог-иезуит. Родился в Брехте (Brecht) и умер в Ловайне (Lovaina). Находился под влиянием Аристотеля и Дионисия Ареопагита.
  16. Санчез (Санчас) Томас (1550 — 1610) — испанский теолог-моралист, иезуит. Известны его произведения Opus morale in Praccepta Decalogh, в 2 т. (без места и даты издания) и Concilia seu Opuseula Moralia, в 2 т., Lyon, 1625. Старец Франциско (1548 — 1617) — испанский теолог и философ, иезуит. Известно его произведение «Opus moralis».
  17. Лемкуль Агустин (1834 — 1918) — немецкий теолог, иезуит с 1853 года. Написал труды: Der Herz Jesu Monat. Paderborn, 1861; Theologia moralis. Friburgo de Briss, 1883/84; Compendium theologiae mora!is. Friburgo, 1899 и др.
  18. Бузенбаум Герман (1600 — 1663) — немецкий богослов-иезуит. Особенно известен как автор сочинения «Medulla theologiae mora!is» («Сердцевина нравственного богословия»), выдержавшего более 50 изданий и читавшегося во всех иезуитских семинариях. Однако позже книга была осуждена, запрещена и сожжена.
  19. Лайман Пабло (1574 — 1635) — иезуит с 1594 года. Написал труд: Theologia Moralis in quinque partita.— Munich, 1625.
  20. Алагона П. Петрус (? — ?). Известна его работа: Sancti Thomae Aquinatis Theologiae summae compendium.— Romae, 1619.

Ильин Иван Александрович

Православное христианство.ru Коллекция.ру Рейтинг Rambler's Top100